Мы прошли отметку в четыре года с начала СВО. И всё громче звучат голоса о том, что мы слишком затянули с ведением боевых действий, надо было воевать более решительно и где-то – даже безжалостно. Но ни одна война в истории не шла по тому плану, который существовал изначально. О том, почему мы воевали и воюем так, а не иначе, можно рассуждать долго, чем, собственно, и занимаются наши многочисленные блогеры. Но крайне редко в их экспертных или псевдоэкспертных опусах возникает тема бойцов, мобилизованных в первые месяцы войны. А между тем воюют эти ребята уже три с половиной года, и за это время много чего повидали и пережили.
С одним из таких бойцов, старшим сержантом Андреем, с которым знакомы вот уже двадцать лет, со времени его срочной службы в армии, мы и поговорили о том, как выглядит война сегодня. Его служба в инженерно-сапёрных войсках началась в октябре 2022 года: сначала было Луганское направление, затем – мужская работа в Курской области, где украинские вояки оставили заминированными землю и здания. Да и выполнение заданий по минированию и разминированию объектов на линии боевого соприкосновения (ЛБС), часто под обстрелами и прицелами «птичек», тоже никто не отменял. И вот, наконец, не меняя рода войск, Андрей стал старшим расчёта дроноводов.
НА СВЯЗИ «НАЧПРОД»
– Андрей, ты четвёртый год воюешь, не раз мы с тобой выходили на связь, но до сих пор так и не знаем твоего позывного. А это тоже определённая характеристика человека на войне. Так какой же позывной у тебя?
– Начпрод.
– Начпрод? То есть, начальник продовольственного снабжения?
– Объясню, откуда такой позывной. Это было в те дни, когда меня только мобилизовали. Я пришёл на призывной пункт с двумя баулами, в которые мать затолкала всякие закрутки и прочую еду. Вот тогда меня и назвали «начпродом». Кстати, какое-то время я служил именно на этой должности, которая не так легка, как кому-то может показаться. При любой погоде, под любым обстрелом боец должен быть накормлен-напоен, и начпрод не отсиживается в тылу, а также ходит на боевые задания, как и остальные бойцы.
– Но сейчас у тебя и должность другая, и военная специальность, хотя в отношении рода войск ничего не изменилось…
– Да, действительно, я по-прежнему нахожусь в инженерно-сапёрных войсках, хотя не только моя служба, но и сами войска значительно изменились за это время.
ВОЙНА БЕСПИЛОТНИКОВ
– Я знаю, что ещё в первый и второй год СВО мы значительно отставали по части БПЛА от Украины, точнее от стран НАТО. Кстати, Америка повторила наши ошибки, поскольку только сейчас начала лихорадочно догонять Россию, несколько раньше осознавшую важность беспилотных летательных систем. Но до сих пор США не вышли на российские показатели…
– Какое-то время тому назад военное начальство считало, что беспилотники – это игрушки для детей, и нам они не нужны, поскольку у нас есть самолёты. Война показала, что это совсем не так. Если военные действия начинались как борьба артиллерий, то теперь, вне всякого сомнения, это захват неба и земли с помощью БПЛА. Операторы беспилотников сейчас есть во всех родах войск, самостоятельный, отдельный род войск пока не создан. Но, думаю, многие слышали, что министр обороны нацелен на то, чтобы он в ВС РФ появился.
– Что представляет собой работа дроновода?
– Операторы дронов, или, как их ещё называют на фронте, дроноводы, тщательно продумывают маршрут каждого полёта. Бойцы учитывают особенности местности, расположение объектов и погодные условия. Подготовку к полёту и сам полёт можно сравнить с игрой в шахматы. Один неверный шаг может привести к гибели операторов БПЛА или раскрытию их позиций. Понятно, что раскрытая позиция сразу же становится целью для ВСУ. Поэтому, когда мы находимся на боевом задании, нам дано право даже начальству не сообщать своё местоположение. Бывало такое, когда нас командиры спрашивали о месте дислокации. Отвечали в стиле: мы на месте – и всё.
На фронте выживает не только сильнейший, но, в первую очередь, тот, кто умнее. Когда «летишь» издалека, есть риск, что тебя обнаружат и уничтожат. Украинская разведка в основном просматривает не первую линию обороны, а тыл. Откуда пошёл сигнал, туда и направляют артиллерию. В нашем деле важна осторожность. Мы – охотники, за которыми идёт охота, поэтому ни минуты расслабления. Ещё важно не подвергнуть опасности другие подразделения.
ОХОТНИКИ, НА КОТОРЫХ ОХОТЯТСЯ
– А насколько изменилось вооружение, с которым вы имеете дело?
– Сначала на вооружении стоял дрон в четыре мотора, потом – 16-моторный. Естественно, при этом значительно изменялись технические и тактические характеристики летательного аппарата. Первые летали до 8 километров без возврата, вторые – тоже до 8 километров, но уже с возвратом. То есть, проделывали двойной путь. Чтобы уничтожить цель, мы сбрасывавли противотанковые мины ТМ-62 и много чего ещё.
В это время на нас вели охоту с мавиков – это такой наблюдательный дрон, с которого отслеживают путь наших БПЛА. Поэтому мы сажали их километра за полтора до нашего местоположения, выжидали часа два и только потом забирали. А теперь мы перешли на дроны самолётного типа – с дальностью полёта до 50 километров. Это уже сравнительно далеко, и нас вывели от линии боевого соприкосновения на расстояние 15 километров.
– Как производится наведение на цель, ведь бить надо не просто в белый свет, как в копеечку, а с эффектом поражения?
– У нас работают те же наблюдательные мавики (Китай поставляет комплектующие и нам, и Украине), «Молнии» – разведывательные и ударные дроны. «Старлинк» отключили, но Телеграм пока работает. Тот факт, что с этим вопросом у нас дела обстоят хоть и не идеально, но более-менее благополучно, говорит тот факт, что при необходимости мы можем завести дрон в дымовую трубу. И такой случай был, когда мы поразили живую силу противника в помещении. В основном занимаемся поражением всевозможных целей, начиная от сооружений и заканчивая живой силой.
Но было и такое, когда поддерживали оказавшуюся в критической ситуации семью, сбрасывая им с дронов еду. Потом другие ребята их выводили, когда это стало возможным по климатическим условиям.
– Знаю, что по вам не так давно был серьёзный прилёт…
– Из-за слишком большого объёма работы мы очень долго находились на одном месте. Прилетело по нам в начале февраля. Не знаю, может, я просто не успел испугаться, но мне не было страшно. Полтора часа наши ребята бегали от дронов. Я как старший расчёта должен был доложить командованию, поэтому бежать никуда не мог. А вскоре начался пожар, и путь наружу был отрезан. Но тут громыхнул третий удар, и он потушил огонь, а меня отбросило в «лисью нору» (специальное углубление в блиндаже или окопе – прим. ред.). Это меня и спасло. В тот момент действительно страшно не было, страшно стало на другой день, когда мы доставали двух погибших пацанов. Вот это действительно больно и страшно…
КЛЮЧЕВАЯ РОЛЬ
– Ты ведь сейчас на должности инженера БПЛА, это что-то новое в списке военных специальностей…
– В общем-то, да. Но успех в зоне СВО напрямую зависит от работы инженеров дронов. Они восстанавливают и модернизируют беспилотники в полевых лабораториях, адаптируя под нужды фронта. Мало запустить БПЛА в воздух – его исправность и готовность к следующему вылету напрямую зависят от тех, кто стоит за обслуживанием техники. Именно поэтому профессия инженера, техника БПЛА в условиях СВО играет ключевую роль.
Такие специалисты обеспечивают бесперебойную работу беспилотников, делая возможным их повторное применение и продлевая срок службы. Необходимо владеть знаниями в области электроники, механики и программного обеспечения, только тогда можно поддерживать исправность дронов даже в полевых условиях. Те первые дроны, с которыми мы работали, я могу собрать и перебрать практически не глядя. Нынешние ударные мы тоже собираем сами, и, кроме меня, есть только ещё один человек, который может работать с электроцепями.
– Андрей, как налажен ваш быт? Война войной, а обед по расписанию?
– Быт нормальный, у нас есть уставная баня в блиндаже – мыться можешь по желанию хоть каждый день. Вода, правда, доставляется, но с поставками проблем нет. Кормят тоже нормально, всего хватает. Если ребята на передке чего-то просят, то сразу же получают необходимое. А когда человек покидает ЛБС, мы его доставляем в магазин и покупаем всё, что ему захочется. Как правило, в первую очередь хочется только пить, поэтому встречаем всегда с водой.
– Как воспринимается мирная жизнь, где вроде бы нет никакой войны, человеком, который только что вышел из-под обстрелов и прилётов?
– Разница в ощущениях с теми, кто этого ничего не видел, конечно, есть. На днях один человечек меня буквально взбесил. Стоит у магазина и просит 10 рублей. Я ему говорю, что знаю, где можно хорошо заработать. Спрашивает, где это, и я ему объясняю. И тут он мне выдаёт: но там же убивают! А побираться у магазина ему, значит, не страшно и не стыдно. И он начинает мне что-то доказывать, что прав он, а не я. Те, кто не был там, ничего не видел, пусть лучше закроют рот и не рассуждают о том, о чём не имеют никакого понятия.
В БЕЛЫХ ПЕРЧАТКАХ
– Многие люди, и я в том силе, не понимают, почему мы ведём войну в белых перчатках. Воюем «хирургически», как говорил Верховный главнокомандующий. Почему так?
– Потому что действительно стараемся беречь местное население, ведь в основном на этих территориях проживают русские люди. Если бы мы воевали в Западной Украине, возможно, война шла бы другим путём. Поэтому приходится брать населённые пункты и города с помощью точечных ударов, охватов, перерезаний логистики и штурмов. Но в армии тоже не всегда понимают, почему мы не бьём по центрам принятия решений, чего опасаемся и кого жалеем.
– В последнее время появилось много публикаций на тему весенне-летнего наступления Российской армии. Причём об этом пишут и в наших, и в украинских СМИ. На фронте что-нибудь подобное чувствуется?
– Даже если бы и чувствовалось, говорить об этом я бы не стал. Придёт время – увидим.
Вера ГЛАДЫШЕВА.
Фото: личный архив.
