Ржев – город с особенной судьбой. Он и древний, и молодой. Древний по году рождения: шутка ли, недавно мы отметили его 810-летие! Ну, а молодой, поскольку после войны был практически заново отстроен. Переживший множество катаклизмов, самый страшный из которых пришёлся на середину XX века, он утратил массу исторических артефактов, письменных источников, архивных данных.
Но история города, история рода ещё хранится в памяти коренных ржевитян. Вот только осталось таких, увы, совсем немного. С одной из них, хорошо известным в Ржеве педагогом Инной Колябиной, мы и разговаривали о том, как тесно порой бывает вплетена жизнь семьи и рода в историю малой родины.
ИЗ РОДА В РОД
– Знаю, что ваша семья живёт в Ржеве с незапамятных времён и насчитывает не одно поколение местных жителей. Инна Павловна, что вы знаете об истории своего рода?
– Род наш ведёт свою историю от думного дворянина Берсенева-Беклемишева, который жил в период княжения Василия III. В древнерусском языке «берсень» означало крыжовник – плодовый кустарник. Герб Берсеневых был внесён в Книгу второго сборника гербов российского дворянства 1785 года. Конечно, род разрастался, ширился, растекался мощным потоком, и в какой-то период времени уже отдалённые его потомки оказались в Ржеве.
– С какого момента вы абсолютно точно знаете своих предков?
– С прадеда Ивана, в семье его называли дед Ваня. Он родился в Ржеве (когда, точно не знаю), жил в Ржеве, здесь и умер. Работал на канатной фабрике, а вечерами и по выходным подрабатывал перевозчиком на Волге. Мама рассказывала про него много интересного. Приходя домой, дед неизменно спрашивал: «Рюмочка есть?». Пить не пил, но рюмочку себе позволял. Потом говорил: «Лизуха, неси самовар! Тося (это уже маме), чего лежишь на печи, чай наливай». Сахар обязательно наколют, и дед пьёт чай с блюдца, причмокивая. Потом, разомлев, задремлет. Очнётся – и опять за чай. По три раза за вечер ставили самовар. Любили в Ржеве чаёвничать, недаром и прозвище появилось – «ржевские водохлёбы». Похоронен на старообрядческом кладбище, где лежат ещё восемь наших родственников.
Жил прадед Иван с супругой Анной и домочадцами в доме, который примыкал к нынешнему медколледжу. Его так и называли – «берсеневский». В этом же доме проживала двоюродная сестра деда Вани. Тётка была очень богатая, но жадная, родственникам не помогала. Революцию, что вполне естественно, не приняла, в итоге была раскулачена. Все эти революционные перипетии сказались на моих бабушках, и они до конца жизни побаивались говорить о тех тревожных годах.
Дед Семён Иванович был сыном Ивана и Анны. Семён Иванович погиб 5 октября 1941 года при налёте немецкой авиации. Бабушка Екатерина Филипповна приблизительно в этот же период вышла из дома и пропала. Её поиски никакого результата не дали. У деда Семёна были родные сёстры – Елизавета Ивановна и Ольга Ивановна. А поскольку моя мама Антонина Семёновна почти в одночасье осталась сиротой, они взяли её на воспитание и стали одной семьёй. Так мы и жили потом все вместе, поскольку ни тётя Лиза, ни тётя Оля, или Лёля, замуж не вышли.
СКВОЗЬ НЕВЗГОДЫ
– Война сильно прошлась по вашей семье?
– О гибели деда и бабушки Берсеневых я уже сказала. А тётя Лиза с мамой в начале войны эвакуировались в Слуцк (Белоруссия) и там попали в концлагерь. Их разъединили, потому что дети и взрослые содержались отдельно. Мама хорошо помнила то время, говорила, что было очень страшно. Тётя Лёля осталась в Ржеве и тоже оказалась в концлагере, который располагался на территории Заготзерна. Встретились они уже после освобождения родного города.
Как почти всем, кто в это время оказался в Ржеве, им выделили землянку. Вскоре, когда бабушки пошли работать, мы смогли переехать в относительно нормальное жильё, которое находилось в бане. Мама, которая тогда как раз начала учиться в школе №1, рассказывала: «Сижу, делаю уроки, а с потолка капает». Конечно, в комнате было сыро, и хорошо, что вскоре нашей семье дали комнату в сафроновском доме.
Купец Сафронов был когда-то главой Ржева, меценатом, храмосоздателем. Дом был основательный. Комнату бабушкам и маме дали просторную, 22 метра, потолки высокие, трёхметровые и печка «шведка». Правда, грела она неважно: топи не топи – всё равно зимой было холодно. Так мы в купеческом доме и жили, бабушки провели в этой комнате всю оставшуюся жизнь и всегда говорили: «Ну, что ж, люди и хуже живут». А про берсеневский дом даже не вспоминали, боялись говорить про него.
САМЫЕ ЛУЧШИЕ ВОСПОМИНАНИЯ
– Нина Павловна, про бабушек своих поподробнее можете рассказать?
– Бабушка Лиза 1903 года рождения окончила церковно-приходскую школу. Была верующей, платок закалывала под губой, на ночь обязательно молилась. Но никому не навязывала свою веру, не пыталась приобщить к ней. Работала она переплётчицей в типографии, и, конечно, хорошо знала всех журналистов. Особо тёплые отношения у неё были с Гермогеном Петровичем Шкулёвым, который не раз восклицал: «Лиза, ну, когда мы тебя выдадим замуж!». А она всякий раз отвечала: «Надо Тосю поднимать».
Однажды Г.П. Шкулёв сказал бабушке Лизе: «Заболела буфетчица (а тогда в типографии был буфет), поработай за неё». Бабушка стала отказываться – мол, я ничего в этом не понимаю. Но её всё-таки уговорили. Проработала неделю, но весовой товар вешала всегда так, что стрелка зашкаливала за нужное значение. Однажды что-то купить пришёл Гермоген Петрович, и бабушка так же стала взвешивать ему товар. Он увидел это и говорит: «Ты что, всегда так вешала?». В общем, стали проверять, пересчитывать, а у неё недостача – 20 рублей! А зарплата – 40. Но бабушка не могла недовешивать, у неё всегда был перевес. Хорошо, что все поняли: недостача – от честности, а не наоборот, списали нехватку денег с бабушки Лизы.
Бабушка Ольга 1905 года рождения была хорошо образованной, окончила гимназию. Она очень хорошо пела, особенно любила романсы. А ещё играла в народном театре, который находился на Театральной площади. Это был очень сплочённый коллектив, все участники которого дружили между собой, помогали в случае надобности. После войны люди были намного ближе друг к другу, чем в наши дни.
В театре случались казусы, о которых потом бабушка с улыбкой рассказывала. Однажды шёл спектакль, может быть, по Островскому. Мужчина играл священника, вышел на сцену и впал в ступор. Всё забыл, ничего сказать не может. А бабушка была ещё и суфлёром. И вот она ему подсказывает слова, а он всё равно молчит. Она не выдержала и громким шёпотом ему: «Поп, поп, говори!». И тут того прорвало, и он слово в слово повторил эти слова. Зрительный зал хохотал от души.
– Время было не очень благополучное и сытное, без особого комфорта, но люди жили, встречались, общались, находили поводы, даже не очень значительные, для радости…
– Именно так, благодаря бабушкам, их любви, заботе, вниманию у мамы была счастливая юность, а у меня – счастливое детство. Поэтому воспоминания об этом времени остались самые лучшие. Собирались у нас по выходным, пели, играли в лото, в «девятку». Я очень не любила проигрывать! Когда проигрывала, начинала идти в отказ и говорить, что всё было неправильно.
Любили с подругами ставить концерты. Мы выступали, нам аплодировали, всё было здорово. Частой гостьей у нас была Ксения Фёдоровна Бодрикова, сын у неё был лётчик, служил в Армавире. Чтобы не чувствовать себя одинокой, она часто приходила к нам. А Женя Бодрикова меня крестила и подарила мне альбом Смоленска, где было много храмов. И я с таким восхищением его рассматривала!
ИЗ ПОЮЩЕЙ СЕМЬИ
– Ваш папа тоже был коренным ржевитянином?
– Нет, он родом из Чертолина. С мамой они познакомились в совхозе-техникуме, где учились на техников-электриков. Он поработал по специальности, потом ушёл в море, 15 лет трудился на рыболовецком судне: сначала – мотористом, потом – электриком. Привозил нам сделанные своими руками поделки из кораллов, обрабатывал раковины, а ещё научился играть на баяне, неплохо пел.
Ему довелось побывать во многих странах. С Кубы он как-то привёз иностранные пластинки, были среди них и рок-н-ролльные. Его мама, бабушка Феня, жила уже в Ржеве, в районе Калининских домов. Я к ней частенько прибегала. Однажды поставила папину пластинку, а бабушка говорит: «Поставь вон ту, красную». Я поставила, а там зазвучала дребезжащая «Живёт моя отрада» в исполнении Лидии Руслановой. И я долгое время так и думала, что Русланова поёт дребезжащим голосом, а потом оказалось, что это просто пластинка была заезженная.
Бабушка Феня со своей сестрой тётей Машей больше всего любили песню «Встану я поутру, головка болит», и пели её очень хорошо, на два голоса. Бабушка меня любила, говорила про меня «ты в нашу природу». И всегда давала 2-3 рубля, хотя пенсия у неё была всего 30 рублей.
– Инна Павловна, как сама-то приобщилась к пению?
– Я уже говорила, что у нас все хорошо пели, в том числе и мама. Она любила выступать, пела в совхозе-техникуме, в клубе железнодорожников – сольно, а также в хоре П. Павлова и в ансамбле. С Риммой Яковлевной Острейко они пели дуэтом, и даже бывший здесь на гастролях театр оперетты пригласил их в свой коллектив. Но в Москву они не поехали. В такой обстановке и я не могла не петь, начала в три года – и вместе со взрослыми, и одна.
Общалась с Любой Османовой, а та училась у Я.И. Гуревича. Яков Иосифович как-то увидел меня и говорит: «Когда ты к нам придёшь?». А мне не хотелось учить ноты, да и денег на фортепьяно не было. Гуревич говорит: «Жду тебя до 7 класса, потом будет поздно». Но я так и не пошла в музыкальную школу.
Зато во 2-й школе, где училась, всегда помогала учителю музыки Геннадию Андреевичу Басову. Всё время что-то организовывала, а наша вожатая Антонина Фёдоровна Морозова меня поддерживала во всех начинаниях. То же самое могу сказать и о заместителе директора Анастасии Дмитриевне Торопыгиной. Спасибо им, и хотя их уже нет, память жива.
В то время в школе ставились спектакли, директор Михаил Степанович Поцепня был большим поклонником театрального искусства. Как-то он ставил спектакль «Солдат и змея». На роль Жанетты нужна была девочка, которая умеет петь. Был конкурс, и наша классный руководитель Тамара Ивановна Диденко сказала мне: «Инна, иди на конкурс». И я пошла. Михаил Степанович всех учеников называл на «вы», даже таких малолетних, какой была я. Он говорит: «Заходите, что вы нам споёте?». Я запела «Первый погожий сентябрьский денёк», и меня тут же взяли. Спектакль прошёл с успехом. В школе, кроме того, был свой оркестр, которым руководил директор: баян, мандолина, домра – всё серьёзно, по-взрослому.
ЛЮБОВЬ К НАРОДНОЙ ПЕСНЕ
– А «Родничок» когда появился?
– Я тогда уже работала в школе №1 и училась на филфаке в Калининском университете. В школе была группа поющих ребят. И я предложила создать свой ансамбль. К тому времени у меня уже сформировался интерес к народному творчеству. Предложила название – «Родничок», и все согласились.
Так с тех пор и поём, только уже в Доме детского творчества. Составы сменялись не один раз, но любовь к народной песне, к фольклору никуда не ушли. Недавно отметили сорокалетие коллектива.
– Что с вашим родом произошло, Инна Павловна?
– Берсеневых было много в Ржеве, сейчас наши ряды поредели. Непосредственно мои родственники разъехались по всей стране. Есть братья и сёстры, они живут в разных концах России и за рубежом. Сын здесь, в Ржеве, со мной. Отучился в университете, много лет выступал в «Родничке», сейчас помогает мне во всём.
Некоторое время назад меня приглашали в Академию детского творчества в Москву, но я осталась верна родному Ржеву. Потому что люблю и ценю свой город. И надеюсь, что это взаимно.
Вера ГЛАДЫШЕВА.
Фото из личного архива.
