В летнюю жару самое время вспомнить про самые холодные лета. Но начнём всё-таки с вёсен. Скажем, в конце нынешнего мая холод завернул собачий – четыре градуса с утра. Хорошо хоть не мороза. Помню, отец рассказывал, что в какой-то довоенный год 1 июня выпал снег. И не в Сибири какой-нибудь, а в Смоленской области. «Неподалёку от Твардовского», – не забывал добавлять отец.
***
Где-то в двухтысячных, когда деградирующая весна, по словам Андрея Вознесенского, находилась «на тайном переломе к лету», позвонила в редакцию читательница. «Снегири в последний раз в кормушку прилетали в Первомай, – жаловалась она на холодную весну. – Самец, пунцовый такой, а подруга его – серенькая, он её вперёд пропустил. Поклевали они на дорожку и полетели в лес гнездо вить».
Примерно в то же время, когда накануне грянул чуть ли не арктический мороз, мы с другом шли по апрельской аллее парка Грацинского и видели диво дивное. Но об этом чуть позже.
Как-то возвращались мы с женой домой с огорода и заметили в придорожной канаве клён, маленький такой, с одуванчик ростом – кленёночек, как говорил Сергей Есенин. Мы его выкопали, посадили у себя под окном. За сорок лет он вымахал с пятиэтажный дом. Сколько уж лет собираюсь с него сок собрать – опаздываю со сбором. Вот и этой весной проспал все сроки.
Друг говорил, что в нашей полосе сок с клёна не течёт. Вовка плавал – Вовка знает, он из загранки не вылезал, «в моря ходил», марокканские апельсины ел «прямо с куста», у берегов Канады ошивался.
– С наших клёнов сока не добыть, – уверял Вовка и затягивал свой любимый бардовский хит: «Над Канадой небо сине… Над Канадой небо сине, Меж берёз дожди косые… Хоть похоже на Россию, Только все же – не Россия».
Я прикидывался:
– А-а-а, так ты берёзовый сок имеешь в виду? Я-то с клёна хочу попробовать. А помнишь, мы у Виктора Конецкого читали, как наш сухогруз «Сергей Есенин» столкнулся с прогулочной канадской «Викторией»? Это не при тебе случилось (Вовка в ту пору был в младенческом возрасте)?».
– Сок попробуй набрать с ёлки, – отворачивался «морской волк» и замолкал.
И вот идём мы с ним очередной холодной весной по ржевскому парку Грацинского. Небо синее, ни единой тучки, солнце светит, синоптики про осадки не заикались. И вдруг как что-то закапает на головы. Смотрим вверх – с клёнов сосульки свисают сталактитами. Ветку нагнули, лизнули, откусили – сладкие, как леденцы.
– В Канаде разве такое же синее небо? Или там такого чуда не увидишь? – спрашиваю.
– Хоть похоже на Канаду – слава богу, не Канада, – отвечает.
***
В прошлом году, когда птицы перестали навещать мою кормушку, я её стал снимать с наружной балконной рамы. И прилетает знакомый воробей, я его по голосу узнал, он чирикал громче сороки и вороны. Уселся воробушек на берёзовую ветку, перелетел на кленовую, кормушки не обнаружил, юркнул в приоткрытую оконную раму, порхал-порхал да и залетел в комнату.
Рыська дремала в компьютерном кресле, и, казалось, её не разбудит ни первый весенний гром, ни последующий. Рыська – это кошка, она старше нас всех, ей уже за семьдесят в человеческом измерении. Всю зиму она с подоконника наблюдала за воробьями и синицами; поползня видела, он по кленовому стволу ползал и по берёзовому – тоже. Синицы прилетали трёх сортов, они на одно лицо и все чёрные – у труб печных, должно быть, грелись, а то и в самих трубах. Снегири, синицы, воробьи наведывались парами, поползень прилетал в одиночестве.
Заметив воробья, четырёхлапая старушка сорвалась с кресла, метнулась, как молния, сбила воробушка лапой, и он очутился под компьютерным столом.
– Рыська, брысь-ка! – мы еле успели оттащить кошку от воробья и выдворить её в коридор.
Воробей забился в дальний угол, в руки не давался, а потом вспорхнул и исчез в оконных шторах. Распахиваю окна, трясу тюль, ламбрекены – не видать залётного. Решили, что улетел. Но он откуда-то выпорхнул – и снова к окну. Там я его и поймал. Выпустил воробья с балкона, Рыська подбегает: «Мяа-аконький такой воробушек, словно мы-ышка… мя-увы…» (Максим Горький, сказка «Воробьишко»).
***
Была ещё одна холодная весна в восьмидесятых. В ту пору грачи и утки не были такими ленивыми, как сейчас, зимовать улетали в тёплые края. Замерзающего грача я подобрал на опоцкой поляне (ул. Пархоменко). Принёс домой отогревать. Он весь день на полу лежал, не ел ничего – думали, помрёт. Но утром взлетел, заорал и давай в стекло биться. Я форточку открыл, грач долго сидел на краешке, вниз смотрел, потом нырнул со второго этажа затяжным, как десантник-парашютист, крылья раскрыл у самой травы, сделал круг почёта, словно попрощался, и полетел к своим.
И о третьей холодной весне. В списке населённых мест за 1859 год вычитал: «Сельцо Домашино при рч. Домашинке, Ржевский уезд, по левую сторону Сычёвского тракта». На современной карте Ржевского района (округа, то есть) можно найти Абрамковский ручей.
Возвращаюсь как-то от приятеля из деревни Домашино, перехожу через ручей, взбираюсь в абрамковскую горку – и пошёл снег. Стеной повалил, соседней деревни не видать с горы. Достаю фотоаппарат, чтоб сфотографировать весь этот катаклизм, и обнаруживаю в объективе аиста. Я к нему вплотную подошёл, он на одной ноге стоял, с места не сдвинулся, будто примёрз. В прошлом году под столетней липой в огороде у Саньки мы наблюдали, как аисты своих птенцов «на крыло ставят». А этот переминается с одной ноги на другую, стучит клювом: «Принёс же чёрт в этакую рань»…
С летом, земляки!
На снимках: кленовый сок; досужий воробей; кошка Рыська с внуком.
Фото автора и из открытых источников.
Александр Назаров.
